Что такое успех каверин два капитана. Исследование романа Каверина «Два капитана

Впервые первая книга романа Вениамина Каверина «Два капитана» была опубликована в журнале «Костёр», №№ 8-12, 1938; №№ 1, 2, 4-6, 9-12, 1939; №№ 2-4, 1940. Роман печатался в «Костре» на протяжении почти двух лет в 16 номерах (№ 11-12 в 1939 году был сдвоенный).
Следует заметить, что отрывки из первой книги печатались во многих изданиях («Огонек», 1938, № 11 (под названием «Отец»); «Резец», 1938, № 7 (под названием «Тайна»); «Огонек», 1938, № 35-36 (под названием «Мальчики»); «Ленинградская правда», 1939, 6 января (под названием «Родной дом»); «Смена», 1939, № 1 (под названием «Первая любовь. Из романа «Таким быть»»); «Резец», 1939, № 1 (под названием «Крокодиловы слезы»); «30 дней», 1939, № 2 (под названием «Катя»); «Краснофлотец», 1939, № 5 (под названием «Старые письма»); «Смена», 1940, № 4, «Литературный современник», 1939, №№ 2, 5-6; 1940, №№ 2, 3).
Первое книжное издание увидело свет в 1940 г., первое издание полностью законченного романа, содержащего уже два тома, вышло в 1945 году.
Представляется интересным сравнить два варианта романа – довоенный и полный вариант (в двух книгах), завершенный писателем в 1944 году.
Отдельно следует отметить, что роман, опубликованный в «Костре», является совершенно законченным произведением. Совпадая практически по всем сюжетным линиям с первой книгой знакомого нам романа, этот вариант, также содержит описание событий, которые нам известны из второй книги. В том месте, где заканчивается первая книга изданий 1945-го и последующих лет, в «Костре» имеется продолжение: главы «Последний лагерь» (о поисках экспедиции И. Л. Татаринова), «Прощальные письма» (последние письма капитана), «Доклад» (доклад Сани Григорьева в Географическом обществе в 1937 году), «Снова в Энске» (поездка Сани и Кати в Энск в 1939 году – фактически объединяет две поездки 1939 и 1944 гг., описанные во второй книге) и эпилог.
Таким образом, уже в 1940 году читатели знали, чем в итоге завершиться история. Экспедиция капитана Татаринова будет найдена еще в 1936 году (а не в 1942-м), потому что никто не помешал Сане организовать поиски. Доклад в Географическом обществе будет прочитан в 1937 году (а не в 1944-м). Мы прощаемся с нашими героями в Энске в 1939 году (дату можно определить по упоминанию о Всесоюзной сельскохозяйственной выставке). Получается, что читая сейчас журнальный вариант романа, мы попадаем в новый, альтернативный мир, в котором Саня Григорьев опередил своего «двойника» из нашей версии романа на 6 лет, где нет войны, где все остаются живы. Это очень оптимистичный вариант.
Следует учесть, что по завершении публикации первого варианта романа В. Каверин намеревался сразу же приступить к написанию второй книги, где главное внимание уделялось бы арктическим приключениям, но начавшаяся война помешала тогда в осуществлении этих планов.
Вот что писал В. Каверин: «Я писал роман около пяти лет. Когда первый том был закончен, началась война, и лишь в начале сорок четвёртого года мне удалось вернуться к своей работе. Летом 1941 года я усиленно работал над вторым томом, в котором мне хотелось широко использовать историю знаменитого лётчика Леваневского. План был уже окончательно обдуман, материалы изучены, первые главы написаны. Известный учёный-полярник Визе одобрил содержание будущих «арктических» глав и рассказал мне много интересного о работе поисковых партий. Но началась война, и мне пришлось надолго оставить самую мысль об окончании романа. Я писал фронтовые корреспонденции, военные очерки, рассказы. Однако, должно быть, надежда на возвращение к «Двум капитанам» не совсем покинула меня, иначе я не обратился бы к редактору «Известий» с просьбой отправить меня на Северный флот. Именно там, среди лётчиков и подводников Северного флота, я понял, в каком направлении нужно работать над вторым томом романа. Я понял, что облик героев моей книги будет расплывчат, неясен, если я не расскажу о том, как они вместе со всем советским народом перенесли тяжёлые испытания войны и победили» .

Остановимся подробнее на различиях в вариантах романа.

1. Особенности журнального варианта
Даже беглое знакомство с вариантом «Костра» позволяет убедиться, что роман печатался одновременно с его написанием. Отсюда и неточности и нестыковки в главах по мере публикации, а также изменение вариантов написания имен и названий.
В частности, это произошло с разбивкой романа по частям. При начале публикации в № 8 в 1938 г. нет указания на части, есть только номера глав. Так продолжается до 32-й главы. После этого с главы «Четыре года» начинается вторая часть, так и озаглавленная «Часть вторая». Названия в нее в журнале нет. Нетрудно убедиться, что в современном варианте романа этой главой начинается уже третья часть «Старые письма». Таким образом, фактически в так и не указанной «первой части» журнальной публикации объединены первая и вторая части романа. Еще интереснее со следующей частью, которая становится не третьей, как это следовало ожидать читателям «Костра», а четвертой. У нее уже появляется название. Такое же, как и в современном варианте – «Север». Аналогично с пятой частью – «Два сердца».
Получается, что во время публикации было принято решение разбить первую часть на две и перенумеровать остальные части.
Однако, похоже, что с публикацией четвертой и пятой частей не все обстояло так просто. В шестом номере в 1939 году, по завершении публикации второй части, редакция опубликовала такой анонс: «Ребята! В этом номере мы закончили печатанием третью часть романа В. Каверина «Два капитана». Осталась последняя, четвертая часть, которую вы прочтете в следующих номерах. Но уже сейчас, прочитав большую часть романа, вы можете судить, интересен ли он. Сейчас уже ясны характеры героев и их отношения друг к другу, сейчас уже можно догадываться о их дальнейшей судьбе. Напишите нам свое мнение о прочитанных главах» .
Очень интересно! Ведь четвертая часть (№№ 9–12, 1939) не стала последней, завершающая пятая часть была опубликована в 1940 году (№№ 2-4).
Еще один интересный факт. Несмотря на то, что в журнале указано, что печатается сокращенный вариант, сравнение вариантов показывает, что практически никакого сокращения нет. Текст обоих вариантов на протяжении большего части текста совпадает дословно, за исключением особенностей довоенной орфографии. Более того, в журнальном варианте имеются эпизоды, не попавшие в окончательный вариант романа. Исключение составляют четыре последних главы. Впрочем, это вполне объяснимо – именно они были переписаны заново.
Вот как изменились эти главы. Глава 13 пятой части журнального издания «Последний лагерь» стала главой 1 части 10 второй книги «Разгадка». Глава 14 пятой части журнального издания «Прощальные письма» стала главой 4 части 10. Глава 15 пятой части журнального издания «Доклад» – главой 8 части 10. И, наконец, события главы 16 «Снова в Энске» пятой части журнального издания частично были описаны в главе 1 части 7 «Пять лет» и главе 10 части 10 «Последняя».
Особенностями журнальной публикации можно объяснить и имеющие место ошибки в нумерации глав. Так мы имеем две двенадцатых главы во второй части (по одной двенадцатой главе в дух разных номерах), а также отсутствие главы под № 13 в четвертой части.
Еще одно упущение – в главе «Прощальные письма» пронумеровав первое письмо, издатели оставили без номеров остальные письма.
В журнальном варианте мы можем наблюдать изменение названия города (сначала Н-ск, а затем Энск), имен героев (сначала Кирэн, а затем Кирен) и отдельных слов (например, сначала «попиндикулярны», а затем «попендикулярны»).

2. О ноже
В отличие от известного нам варианта романа, в «Костре» главный герой теряет у трупа сторожа не монтерский, а перочинный нож («Во-вторых, пропал перочинный нож» – глава 2). Впрочем, уже в следующей главе этот нож становится монтерским («Не он, а я потерял этот нож - старый монтерский нож с деревянной ручкой» ).
Но в главе «Первое свидание. Первая бессонница» нож опять оказывается перочинным: «Так было, когда восьмилетним мальчиком я потерял перочинный нож возле убитого сторожа на понтонном мосту» .

3. О времени написания воспоминаний
Первоначально в главе 3 было «Теперь, вспоминая об этом через 25 лет, я начинаю думать, что моему рассказу все равно не поверили бы чиновники, сидевшие в Н-ском присутствии за высокими барьерами в полутемных залах» , стало «Теперь, вспоминая об этом, я начинаю думать, что моему рассказу все равно не поверили бы чиновники, сидевшие в энском присутствии за высокими барьерами в полутемных залах» .
Разумеется 25 лет это не точный срок, в 1938 году – во время публикации этой главы 25 лет от описываемых событий еще не прошло.

4. О путешествиях Сани Григорьева
В 5 главе в журнальном варианте герой вспоминает: «Я был на Алдане, летал над Беринговым морем. Из Фербенкса я вернулся в Москву через Гаваи и Японию. Я изучал побережье между Леной и Енисеем, пересек на оленях Таймырский полуостров» . В новом варианте романа у героя другие маршруты: «Я летал над Беринговым, над Баренцевым морями. Я был в Испании. Я изучал побережье между Леной и Енисеем» .

5. Родственная услуга
А вот это одно из самых интересных различий в изданиях.
В 10 главе журнального издания тетя Даша читает письмо капитана Татаринова: «Вот как дорого нам обошлась эта родственная услуга» . Внимание: «родственная»! Разумеется, в новом варианте романа слова «родственная» нет. Это слово сразу убивает всю интригу и делает невозможным вариант с фон-Вышимирским. Вероятно, впоследствии, когда необходимо было усложнить сюжет и ввести в действие фон-Вышимирского, Каверин понял, что слово «родственная» в письме явно лишнее. В результате этого, когда то же самое письмо цитируется в «Костре» в главах «Старые письма» и «Клевета» слово «родственная» их текста исчезает.

6. Как зовут Тимошкина
Интересные метаморфозы произошли Тимошкиным (он же Гаер Кулий). Первоначально, в журнальном варианте его звали Иван Петрович. Впоследствии в новом варианте романа он становится Петром Иванычем. Почему – непонятно.
Еще одна деталь, связанная с Гаером Кулием – его бегство, описанное в 13 главе: «Мешок на плечо - и на десять лет этот человек исчез из моей жизни» . В новом варианте стало «Мешок на плечо - и на много лет этот человек исчез из моей жизни» .

7. «Бороться и итти»
Легендарные строки Альфреда Теннисона: «To strive, to seek, to find and not yield» в журнальном варианте имеют два варианта перевода.
В 14 главе герои дают клятву с классическими . Однако в названии следующей главы возникает альтернативный вариант: «Бороться и итти, найти и не сдаваться» . Именно эти слова говорит в отчаянии Петька Саньке, бросив шапку на снег. Точно такие слова в клятве вспоминает Санька в главе «Серебряный полтинник». Но затем дважды в тексте – после встречи Саньки и Петьки в Москве и в эпилоге снова: «Бороться и искать, найти и не сдаваться» .

8. О распределителе Наробраза
Этого описания распределителя из журнального варианта в последующих изданиях нет. «Случалось ли вам когда-нибудь видеть в Эрмитаже «Разбойничий лагерь» Сальватора Розы? Перенесите нищих и разбойников с этой картины в бывшую мастерскую живописи и ваяния у Никитских ворот, и распределитель Наробраза, как живой, предстанет перед вами» .

9. Лядов и Алябьев
В журнальном варианте в главе «Николай Антоныч» протестуют «против реального училища Алябьева» . В новом варианте – училище Лядова.

10. Ковычка и Кавычка
В журнальном варианте Кавычку называют Ковычкой.

11. Катька и Катя
Интересная деталь. Практически везде в первых частях романа в «Костре» Саня называет Катю Катькой. Катей – очень редко. В новом варианте романа кое-где «Катька» осталась, но в большинстве мест она упоминается уже как «Катя».

12. Где училась Марья Васильевна
В 25 главе журнального варианта «Татариновы» о Марье Васильевне: «Она училась в медицинском институте» . Впоследствии это было чуть изменено: «Она училась на медицинском факультете» .

13. О болезнях
Как известно из романа, сразу после испанки Саня заболел менингитом. В журнальном варианте дело обстояло гораздо драматичней; да и сама глава называлась «Три болезни»: «Вы думаете, может быть, что, однажды очнувшись, я стал поправляться? Ничуть не бывало. Едва оправившись от испанки, я заболел плевритом - и не каким-нибудь, а гнойным и двусторонним. И снова Иван Иваныч не согласился с тем, что моя карта бита. При температуре сорок один, при пульсе, падавшем каждую минуту, я был посажен в горячую ванну, и, к удивлению всех больных, не умер. Исколотый и изрезанный, я очнулся через полтора месяца, как раз в ту минуту, когда меня кормили молочной кашей, снова узнал Ивана Иваныча, улыбнулся ему и к вечеру опять потерял сознание.
Чем я захворал на этот раз, этого, кажется, не мог определить и сам Иван Иваныч. Знаю только, что он часами сидел у моей постели, изучая странные движения, которые я делал глазами и руками. Это была, кажется, какая-то редкая форма менингита - страшной болезни, от которой поправляются очень редко. Как видите, я не умер. Напротив, в конце концов я снова пришел в себя и, хотя долго еще лежал с закатанными к небу глазами, однако был уже вне опасности»
.

14. Новая встреча с доктором
Детали и даты, которые были в журнальном варианте, в книжном убираются. Было: «Удивительно, как мало переменился он за эти четыре года» , стало: «Удивительно, как мало переменился он за эти годы» . Было: «В 1914 году, как член партии большевиков, он был сослан на каторгу, а потом на вечное поселение» , стало: «Как член партии большевиков, он был сослан на каторгу, а потом на вечное поселение» .

15. Оценки
«Посы» – «посредственно» журнального варианта становятся «неудами» в книжном.

16. Куда уезжает доктор
В журнальном варианте: «На Дальний Север, на Кольский полуостров» . В книжном: «На Крайний Север, за Полярный круг» .
Везде, где в журнальном варианте упоминается Дальний Север, в книжном издании – Крайний Север.

17. Сколько лет было Кате в 1912?
Глава «Катькин отец» (журнальный вариант): «Ей было четыре года, но она ясно помнит этот день, когда уезжал отец» . Глава «Катин отец» (книжный вариант): «Ей было три года, но она ясно помнит тот день, когда уезжал отец» .

18. Через сколько лет Санька встретился с Гаером Кулием?
Глава «Заметки на полях. Валькины грызуны. Старый знакомый» (журнальный вариант): «С минуту я сомневался - ведь я его больше десяти лет не видел» . Десять лет – этот срок полностью совпадает с тем, что было указано ранее в 13 главе.
А теперь книжный вариант: «С минуту я сомневался - ведь я его больше восьми лет не видел» .
Сколько прошло лет – 10 или 8? События в вариантах романа начинают расходиться по времени.

19. Сколько лет Сане Григорьевой
Опять про расхождения по времени.
Глава «Бал» (журнальный вариант):
«- Сколько ей лет?
- Пятнадцать»
.
Книжный вариант:
«- Сколько ей лет?
- Шестнадцать»
.

20. Сколько стоил билет до Энска?
В журнальном варианте (глава «Еду в Энск»): «У меня было только семнадцать рублей, а билет стоил ровно втрое» . Книжный вариант: «У меня было только семнадцать рублей, а билет стоил ровно вдвое» .

21. Где Саня?
Училась ли Саня Григорьева в школе, когда ее брат приехал в Энск? Загадка. В журнальном варианте мы имеем: «Саня давно уже была в школе» . В книжном: «Саня давно уже была на уроке у своего художника» . И дальше, в «Костре»: «Она в третьем часу придет. У нее сегодня шесть уроков» . В книге просто: «Она в третьем часу придет» .

22. Профессор-зоолог
В журнальном варианте в главе «Валька»: «Это был известный профессор-зоолог М.» (он же упоминается затем в главе «Три года»). В книжном варианте: «Это был известный профессор Р.» .

23. Квартира или кабинет?
Что же все-таки располагалось на первом этаже школы? Журнальный вариант (глава «Старый друг»): «На площадке первого этажа, у квартиры Кораблева, стояла женщина в черной шубке, с беличьим воротником» . Книжный вариант: «На площадке первого этажа, у географического кабинета, стояла женщина в шубке с беличьим воротником» .

24. Сколько теток?
Глава «Все могло быть иначе» (журнальный вариант): «Она зачем-то рассказала, что у нее там живут две тетки, которые не верят в бога и очень гордятся этим, и что одна из них окончила философский факультет в Гейдельберге» . В книжном варианте: «три тетки» .

25. Кто у Гоголя небокоптитель?
Журнальный вариант (глава «Марья Васильевна»): «Я отвечал, что у Гоголя все герои - небокоптители, кроме типа художника из рассказа «Портрет», который все-таки кое-что сделал согласно своим идеям» . Книжный вариант: «Я отвечал, что у Гоголя все герои - небокоптители, кроме типа Тараса Бульбы, который все-таки кое-что сделал согласно своим идеям» .

26. Лето 1928 или лето 1929?
В каком же году Саня поступил в летную школу? Когда ему исполнилось 19 лет: в 1928 (как в книге) или в 1929 (как в «Костре»)? Журнальный вариант (глава «Летная школа»): «Лето 1929 года» . Книжный вариант: «Лето 1928 года» .
Когда кончились теоретические занятия можно не сомневаться – в обоих вариантах: «Так проходил этот год - трудный, но прекрасный год в Ленинграде» , «Прошел месяц, другой, третий. Мы кончили теоретические занятия и окончательно перебрались на Корпусный аэродром. Это был «большой день» на аэродроме - 25 сентября 1930 года» .

27. Видел ли Санька профессоров?
В журнальном варианте, описывая свадьбу сестры, Саня утверждает, что «по правде говоря, я впервые в жизни видел настоящего профессора» . Конечно, это не так. Он же видел в зоопарке «известного профессора-зоолога М.» . Санькина забывчивость исправлена в книжном варианте: «Однажды я уже видел настоящего профессора в Зоопарке» .

28. Кто переводит на Север?
В августе 1933 года Саня едет в Москву. В журнальном варианте: «Во-первых, я должен был заехать в Осоавиахим и поговорить о моем переводе на Север, во-вторых, мне хотелось повидать Валю Жукова и Кораблева» . Книжный вариант: «Во-первых, я должен был заехать в Главсевморпуть и поговорить о моем переводе на Север; во-вторых, мне хотелось повидать Валю Жукова и Кораблева» .
Осоавиахим или Главсевморпуть? В «Костре»: «Меня очень вежливо приняли в Осоавиахиме, потом в Управлении Гражданского Воздушного Флота» . В последующих изданиях: «Меня очень вежливо приняли в Главсевморпути, потом в Управлении Гражданского воздушного флота» .

30. Сколько лет Саня не общался с Катей?
Журнальный вариант: «Конечно, я совершенно не собирался звонить Кате, тем более, что за эти два года я только однажды получил от нее привет - через Саню, - и все было давно кончено и забыто» . Книжный вариант: «Конечно, я совершенно не собирался звонить Кате, тем более что за эти годы я только однажды получил от нее привет - через Саню - и все было давно кончено и забыто» .

31. Сальские степи или Крайний Север?
Где же был Валя Жуков в августе 1933 году? Журнальный вариант: «Мне вежливо сообщили - из лаборатории профессора М., что ассистент Жуков находится в Сальских степях и едва ли вернется в Москву раньше, чем через полгода» . Книжный вариант: «Мне вежливо сообщили, что ассистент Жуков находится на Крайнем Севере и едва ли вернется в Москву раньше чем через полгода» . Возможно, что встреча на Севере Григорьева и Жукова первоначально автором и не планировалась.

32. Где этот дом?
Журнальный вариант (глава «У доктора в Заполярье»): ««77»… Не трудно было найти этот дом, потому что вся улица состояла только из одного дома, а все остальные существовали только в воображении строителей Заполярья» . В книжном варианте 77 отсутствует. Откуда взялся этот номер дома? Доктор дал адрес «Заполярье, улица Кирова, 24» . Нигде большее 77-й номер дома в тексте романа не упоминается.

33. Дневники Альбанова
В отличие от книжных изданий, в журнальной публикации главы «Читаю дневники» содержится примечание с указанием на первоисточник: «В этой главе использованы опубликованные в 1914 году дневники штурмана В. И. Альбанова, участника экспедиции лейтенанта Брусилова на шхуне „Св. Анна”, вышедшей из Петербурга летом 1912 года с целью пройти во Владивосток и пропавшей без вести в Большом Полярном Бассейне» .

34. Кто такой Иван Ильич?
В журнальном варианте в дневниках Климова/Альбанова появляется неизвестный персонаж: «У меня не выходит из головы Иван Ильич - в ту минуту, когда, провожая нас, он говорил прощальную речь и вдруг замолчал, сжав зубы и осмотревшись с какой-то беспомощной улыбкой» , «Самую тяжелую форму цынги я наблюдал у Ивана Ильича, который болел ею почти полгода и лишь нечеловеческим усилием воли заставил себя выздороветь, то-есть просто не позволил себе умереть» , «Снова думал об Иване Ильиче» .
Разумеется, Татаринова звали Иван Львович. В книжном издании указаны именно это имя и отчество. Откуда же в «Костре» взялся Иван Ильич? Невнимательность автора? Ошибка при публикации? Или какая-то другая, неизвестная причина? Непонятно…

35. Различия в датах и координатах в дневниковых записях
Журнальный вариант: «Мне кажется, последнее время он был немного помешан на этой земле. Мы видели ее в августе 1913 года» .
Книжный вариант: «Мне кажется, последнее время он был немного помешан на этой земле. Мы видели ее в апреле 1913 года» .
Журнальный вариант: «На ESO море до самого горизонта свободно от льда», книжный вариант: «На OSO море до самого горизонта свободно ото льда» .
Журнальный вариант: «Впереди, на ENE, кажется, совсем недалеко, виден за сплошным льдом скалистый остров», книжный вариант: «Впереди, на ONO, кажется, совсем недалеко, виден за сплошным льдом скалистый остров» .

36. Когда был расшифрован дневник Климова?
В журнальном варианте содержится очевидная ошибка: «Поздней ночью в марте 1933 года я переписал последнюю страницу этого дневника, последнюю, которую мне удалось разобрать» . В марте 1933 года Григорьев был еще в Балашовской школе. Без сомнения, правильный вариант в книжном издании: «в марте 1935 года» .
По этой же причине не убедительны журнальные: «Скоро двадцать лет, как была высказана «детская», «безрассудная» мысль покинуть корабль и итти на землю «Св. Марии»» . Книжный вариант соответствует 1935 году: «Минуло двадцать лет, как была высказана «детская», «безрассудная» мысль покинуть корабль и идти на Землю Марии» .

37. Павел Иваныч или Павел Петрович
В журнальном варианте лисью кухню в главе «Мы, кажется, встречались…» показывает Павел Иваныч, в книжном варианте – Павел Петрович.

38. Про Лури
В книжном варианте, описывая события, связанные с Ваноканом, Саня сначала постоянно называет своего бортмеханика по имени – Саша, а затем, только по фамилии. Похоже, что автор пришел к выводу, что два Саши сразу – это слишком много, и при дальнейшей публикации глав, а также в книжном варианте все те же события описываются с упоминанием только фамилии бортмеханика – Лури.

39. Шестилетний ненец
В 15 главе «Старый латунный багор» журнального издания очевидная опечатка. Шестидесятилетний ненец в «Костре» стал шестилетним.

40. Про меланхолическое настроение
В первой главе пятой части есть один забавный момент. В классическом книжном варианте: «В гостиницах у меня всегда становится меланхолическое настроение» . В журнальном было гораздо интереснее: «В гостиницах меня всегда тянет выпить, и становится меланхолическое настроение» . Увы, вариант с выпивкой в гостиницах не прошел проверку временем.

41. ЦО «Правда»
Практически везде (за редким исключением) автор называет центральный орган печати полным названием с аббревиатурой ЦО «Правда» – так, как это было принято в то время. В книжном издании осталась просто «Правда».

42. 1913?
В журнальном варианте главы «Читаю статью «Об одной забытой экспедиции»» явная ошибка: «Он вышел осенью 1913 года на шхуне «Св. Мария», с целью пройти северным морским путем, то есть тем самым Главсевморпутем, в управлении которого мы находимся» . Что это: опечатка, последствия правки или ошибка автора – непонятно. Разумеется, речь может идти только об осени 1912 года, как это указано в книжном издании.

43. Встреча с Ч.
Детали встречи Сани в Москве с легендарным летчиком Ч. в журнальном и книжном вариантах разнятся. По «Костру» «он в восемь часов приедет с аэродрома» , в книге: «в десять» . От «Правды» до квартиры Ч. «по меньшей мере четыре километра» (в «Костре») и «по меньшей мере шесть километров» в книге.

44. «Фром»?
В 14 главе пятой части «Прощальные письма» журнального варианта очевидная опечатка: «параллельно движению нансеновского «Фрома»» . В книжном издании правильный вариант «Фрам».

45. Что было в Рапорте
Имеются существенные различия в Рапорте капитана Татаринова в журнальном и книжном вариантах. В «Костре»: «В широте 80° обнаружен широкий пролив или залив, идущий от пункта под литерой «С» в нордовом направлении. Начиная от пункта под литерой «Ф», берег круто поворачивает в вест-зюйд-вестовом направлении» . В книге: «В широте 80° обнаружен широкий пролив или залив, идущий от пункта под литерой С в OSO направлении. Начиная от пункта под литерой Ф берег круто поворачивает в зюйд-зюйд-вестовом направлении» .

46. Кончилась полярная жизнь
Любопытная деталь из альтернативной журнальной концовки романа. Саня Григорьев прощается с Севером: «В 1937 году я поступил в Академию военно-воздушного флота и с тех пор Север и все, что с детских лет было связано с ним, отодвинулось и стало воспоминанием. Моя полярная жизнь кончилась, и, вопреки утверждению Пири, что, однажды заглянув в Арктику, вы будете стремиться туда до гроба, на Север я едва ли вернусь. Другие дела, другие мысли, другая жизнь» .

47. Дата смерти И. Л Татаринова
В эпилоге в «Костре» надпись на памятнике: «Здесь покоится тело капитана Татаринова, совершившего одно из самых отважных путешествий и погибшего на обратном пути с открытой им Северной Земли в мае 1915 года» . Почему май? В главе «Прощальные письма» последний рапорт капитана Татаринова был написан 18 июня 1915 года. Поэтому единственно правильной датой является дата в книжном варианте: «июнь 1915 года» .

Об иллюстрациях
Первым иллюстратором «Двух капитанов» стал Иван Харкевич. Именно с его рисунками печатался роман в «Костре» на протяжении двух лет. Исключение составляют номера 9 и 10 в 1939 году. В этих двух номерах рисунки Иосифа Еца. А дальше, с № 11-12 продолжилась публикация с рисунками И. Харкевича. Чем была вызвана эта временная замена художника – непонятно. Следует отметить, что Иосиф Ец иллюстрировал другие произведения Каверина, но его рисунки к первым главам четвертой части совсем не соответствуют стилистике рисунков Харкевича. Саню, Петьку и Ивана Ивановича читатели привыкли видеть другими.
Всего в журнале 89 иллюстраций: 82 – И. Харкевича и 7 – И. Еца.
Особенный интерес представляет заглавная иллюстрация, публиковавшаяся в каждом номере. Внимательно изучив этот рисунок, нетрудно убедиться, что изображенного на ней эпизода в романе нет. Самолет, пролетающий над затертым льдами кораблем. Что это? Фантазия художника, или же «тех. задание» автора – ведь роман в 1938 году еще не был дописан? Можно только гадать. Возможно даже, что автор в дальнейшем планировал рассказать читателям о том, как была найдена шхуна «Святая Мария». Почему бы и нет?

Рисунки Ивана Харкевича (№№ 8-12, 1938; №№ 1, 2, 4-6, 1939)

Я спустился на плоский берег и раздул костер.


Сторож глубоко вздохнул, как будто с облегчением, и все стало тихо…


- Ваше благородие, как же так, - сказал отец. - За что же брать меня?


Мы шли в «присутствие» и несли прошение.


- Ухо вульгарис, - объявил он с удовольствием, - ухо обыкновенное.


Старик варил клей.


Мы сидели в соборном саду.


А вот теперь посмотрите, Аксинья Федоровна, чем занимается ваш сынок…


Тетя Даша читала, поглядывая на меня…


- Не продается! - закричала тетя Даша. - Уходите!


Вечером он пригласил гостей и произнес речь.


- Кого хоронишь, мальчик? - тихо спросил меня пожилой человек.


Три гимнастерки надел он на себя.


Он снял шапку и бросил ее на снег.


Человек в кожаном пальто крепко держал меня за руку.


- Посмотрите-ка, Иван Андреевич, какая скульптура!


Какая-то девочка отворила дверь из кухни и появилась на пороге.


Я ударил Степу.


- Иван Павлович, вы - мой друг и наш друг, - сказала Нина Капитоновна.


- Иван Павлыч, откройте, это я!


Николай Антоныч открыл двери и выбросил меня на лестницу.


Куда бы я ни пошел со своим товаром, везде я натыкался на этого мужчину.


Иван Иваныч сидел у моей постели.


Я удивился, что в комнате такой беспорядок.


Татьяна и Ольга не сводили с него глаз.


Мы поехали на другую сторону катка.


- Это мое дело, с кем я дружу!


Это был Гаер Кулий.


Валька не сводил глаз со своих ног.


Я ожидал Катьку на Ружейной.


Ромашка рылся в моем сундучке.


- Ну, блудный сын, - сказал он и обнял меня.


Мы остановились перед воином времен Стефана Батория.


Когда мы пришли на перрон, Катька уже стояла на площадке вагона.


- Тебя исключат из школы…


- Я считаю Ромашова подлецом и могу доказать это…


Я увидел на пороге длинного рыжего парня.


- Валя! Да ты ли это?


Вдалеке были видны ненецкие чумы.


Кораблев поздоровался с фон-Вышимирским.


Дочь Вышимирского рассказывала о Ромашове.


Она стала поправлять наколку.


Кораблев работал, когда я пришел.


Катя уезжала из этого дома навсегда.


Николай Антоныч остановился у порога.


Под палаткой мы нашли того, кого искали…


Я прочитал прощальное письмо капитана.


Он ставил чемодан и начинал объяснять…


Мы встретили тетю Дашу на базаре.


До поздней ночи мы сидели за столом.


“Два капитана” – самый знаменитый роман русского советского писателя Вениамина Александровича Каверина. Произведение создавалось в период с 1938 по 1944 годы. За этот роман автор был награжден самой престижной Сталинской премией.

Несмотря на то что произведение создавалось в советскую эпоху, оно находится как бы вне времени, ведь повествует о вечном – любви, дружбе, целеустремленности, вере в мечту, преданности, предательстве, милосердии. Две сюжетные линии – приключенческая и любовная взаимно дополняют друг и друга и делают роман реалистичнее, ведь, согласитесь, не может жизнь человека состоять только из амурных переживаний или только из работы. В противном случае она неполноценна, чего никак нельзя сказать о труде Каверина.

Часть первая “Детство”

В небольшом речном городке Энске живет Саня Григорьев. Он не один на свете у него есть семья – отец, мать и сестра Саша (да, вот такое совпадение!) Их дом маленький, с низким потолком, стенами с газетами вместо обоев и холодной щелью под окном. Но этот маленький мир нравится Сане, ведь это его мир.

Однако все в нем круто поменялось, когда однажды мальчик тайком выбрался на пристань, чтобы половить раков.

Маленький Саня стал свидетем убийства почтальона. Впопыхах он потерял на месте преступления отцовский нож, который взял с собой, и папу посадили в тюрьму. Саня был единственным свидетелем преступления, но он не мог высказаться в суде в защиту отца – от рождения Саня был немым.

Мать тяжело переживает заключение мужа, обостряется ее хроническая болезнь и Саню с Сашей отправляют в деревню, где они зимуют в ветхом отцовском домике под присмотром такой же ветхой старухи Петровны. У Сани появляется новый знакомый – доктор Иван Иванович, который учит его говорить. Мальчик начинает произносить свои первые неуверенные слова – доктор поясняет, что его немота – психологическая. Страшное известие о том, что отец умер в тюрьме, становится тяжелым ударом для Сани, он впадает в горячку и начинает говорить… правда, поздно – теперь уже не для кого свидетельствовать в суде.

Мать вскоре выходит замуж. Отчим оказывается деспотичным и жестоким человеком. Он доводит слабую здоровьем маму до смерти. Саня ненавидит отчима и убегает из дома вместе со своим другом Петькой Сковородниковым. Ребята дают друг другу клятву “Бороться и искать, найти и не сдаваться”, которая станет их девизом на всю жизнь, и отправляются в теплый Туркестан. Многомесячные скитания едва не стоили двум беспризорникам жизни. Волей судьбы друзья расстаются, и Саня попадает в московскую школу-коммуну к Николаю Антоновичу Татаринову.

Часть вторая “Есть над чем подумать”

Жизнь Сани начала понемногу налаживаться – больше никаких голодовок и ночевок под открытым небом, в школе к тому же оказалось довольно интересно. У мальчика появились новые друзья – Валька Жуков и Михаил Ромашов по прозвищу Ромашка. А еще он познакомился с одной старушкой, которой помог донести сумки до дома. Ее звали Ниной Капитоновной, и это она ввела Саню в семью Татариновых.

Квартира Татариновых казалось парнишке из захудалого Энска “пещерой Али-Бабы”, столько там было “сокровищ” – книги, картины, хрусталь и разные другие неведомые штуковины. И жили в этой “сокровищнице” Нина Капитоновна – бабушка, Марья Васильевна – дочка ее, Катя – внучка, ровесница Сани, и… Николай Антонович. Последний приходился Кате двоюродным дядей по отцовской линии. Он был страстно влюблен в Марию Васильевну, но та не отвечала ему взаимностью. Она вообще была странной. Несмотря на свою красоту, вечно ходила в черном, училась в институте, мало говорила, а иногда подолгу сидела в кресле с ногами и курила. Тогда Катя говорила, что “у мамы грусть”. О ее муже и отце Кати Иване Львовиче говорили, что он то ли пропал без вести, то ли погиб. А Николай Антонович часто вспоминал, как помогал двоюродному брату, как вывел его в люди, помог поступить в мореходку, чем обеспечил ему блестящую карьеру капитана дальнего плавания.

Кроме Сани, которого Николай Антонович явно недолюбливал, был в квартире Татариновых еще один частый гость – учитель географии Иван Павлович Кораблев. Когда он переступал через порог, Мария Васильевна словно выходила из своего сна, надевала платье с воротничком, улыбалась. Николай Антонович ненавидел Кораблева и за слишком явные знаки внимания отстранил его от уроков.

Часть третья “Старые письма”

В следующий раз мы встречаемся с повзрослевшим семнадцатилетним Саней. Он участвует в школьной сценке по “Евгению Онегину, на которую пришла и Катя Татаринова. Она уже не такая задира, как в детстве, и еще она стала очень красивой. Мало-помалу между молодыми людьми вспыхивает чувство. Их первое объяснение произошло на школьном балу. Его подслушал Ромашка, тайно влюбленный в Катю, и доложил все Николаю Антоновичу. Саню больше не пускали в дом Татариновых. В порыве гнева он избил мерзкого Ромашку, которого раньше считал другом.

Однако влюбленных не смогла разлучить эта незначительная подлость. Они вместе проводят время в Энске, родном городе Сани и Кати. Там Григорьев находит старые письма почтальона, которые однажды выбросило на берег. Тетя Даша читала их каждый день вслух, и некоторые так часто, что Саня запомнил их наизусть. Тогда он мало что понимал в обращении какого-то штурмана Климова к какой-то Марье Васильевне, но перечитав эти письма спустя много лет, он словно прозрел – они адресованы Катиной маме! В них говорится о том, что экспедиция Ивана Львовича была загублена еще на суше, что инвентарь и провизия были негодными и всю команду послали на верную смерть. А занимался организацией… Николай Антонович. Правда, имя виновника вымыло водой, как и большую часть текста, но Саня помнил письмо наизусть.

Он тут же рассказал обо всем Кате и они отправились в Москву к Марье Васильевне, чтобы открыть ей правду о Николае Антоновиче. Она поверила… и покончила жизнь самоубийством. Николай Антонович сумел переубедить всех в том, что в письмах речь шла не о нем и что Саня виноват в смерти Марьи Васильевны, которая на тот момент уже стала его женой. От Григорьева отвернулись все, даже Катя.

Чтобы заглушить боль от потери любимой и несправедливой клеветы, Саня усиленно готовится к поступлению в летную школу. Теперь у него есть большая цель – отыскать экспедицию капитана Татаринова.

Часть четвертая “Север”

Успешно отучившись в летной школе, Саня добивается назначения на Север. Там он находит и расшифровывает дневники штурмана Ивана Климова, а также багор с судна “Святая Мария”. Благодаря этим бесценным находкам, теперь он знает, как отыскать забытую экспедицию и по возвращении в Москву собирается выступить с небольшим докладом.


А тем временем на “большой земле” сестра Саша выходит замуж за Петьку. Они живут в Санкт-Петербурге и учатся на художников. Ромашка стал самым близким человеком в семействе Татариновых и собирается жениться на Кате. Саня сходит с ума, какой будет их встреча с Катей, а вдруг им вообще больше не суждено увидеться, а вдруг она его разлюбила. Ведь поиски утраченной экспедиции в первую очередь стимулирует его любовь к ней. Свой мучительный мысленный диалог на пути в Москву Саня завершает словами: “Я бы не забыл тебя, даже если бы ты меня разлюбила”.

Часть пятая “Для сердца”

Первая встреча Сани и Кати прошла натянуто, однако было видно, что их взаимное чувство еще живо, что Ромашку в мужья ей просто навязывают, что все еще можно спасти. Большую роль в их воссоединении сыграл Кораблев, на педагогическом юбилее которого побывал и Саня, и Ромашов. Также Саня узнал, что Николай Антонович также готовит доклад об экспедиции брата капитана Татаринова и собирается представить свою правду о событиях прошлого. С таким авторитетным противником Григорьеву будет трудно справиться, но он не робкого десятка, тем более на его стороне правда.

В конце концов Катя и Саня воссоединяются, девушка твердо решает уехать из дома и начать работать геологом. В последний день перед Саниным отъездом в Заполярье в его гостиничный номер заявляется Ромашов. Он предлагает Григорьеву документы, подтверждающие вину Николая Антоновича в обмен на то, что Саня порвет с Катей, ведь он, Ромашка, так искренне ее любит! Саня делает вид, что ему нужно подумать, а сам немедленно вызывает по телефону Николая Антоновича. Увидев своего учителя и наставника, Ромашка бледнеет и принимается неуверенно отрицать только что сказанное. Однако Николаю Антоновичу все равно. Только сейчас Саня заметил, как постарел этот человек, ему трудно говорить, он едва держится на ногах – смерть Марьи Васильевны вконец лишила его сил. “Зачем вы пригласили меня сюда? – спросил Николай Антонович. – Я болен… Вы хотели уверить меня, что он негодяй. Это для меня не новость. Вы хотели снова уничтожить меня, но вы не в силах сделать больше, чем уже сделали для меня, – и непоправимо”.

Сане не удается рассорить Ромашку и Николая Антоновича, ведь у последнего уже нет сил сопротивляться, кроме подлеца Ромашова, у него больше никого нет.

Санину статью с небольшими поправками печатают в “Правде”, они с Катей читают ее в вагоне поезда, уезжая в новую жизнь.

Том второй: части шестая-десятая (некоторые рассказаны от лица Кати Татариновой)

Саня и Катя счастливо проводят время в Петербурге вместе с Сашей и Петей, которые только что стали молодыми родителями, у них родился сын. Первым страшным предзнаменованием грядущих несчастий становится внезапная смерть Саши от болезни.

Сане приходится отложить мечты о полярной экспедиции, ведь начинается война. Впереди фронт и долгая разлука с любимой, на тот момент уже его женой. Во время войны Катя находится в блокадном Петербурге, она голодает. Ее буквально спасает внезапно появившийся Ромашов. Он рассказывает об ужасах войны, о том, что встретил Саню, о том, как вытащил его на руках с поля боя и о том, как тот пропал без вести. Это практически правда за исключением того, что Ромашов не спасал Саню, а наоборот бросил раненого Григорьева на произвол судьбы, отобрав оружие и документы.

Ромашка убежден, что его соперник погиб и рано или поздно ему удастся завладеть Катей, как это когда-то сделал его наставник Николай Антонович в отношении Катиной мамы. Однако Катя продолжает верить, что ее муж жив. К счастью, это правда – Сане чудом удалось спастись. Отлежавшись в госпитале, он отправляется на поиски любимой, но они вечно разминаются.

Саню вызывают на Север, где продолжается служба. После одного из воздушных боев Санин самолет делает вынужденную посадку в том месте, где предположительно закончился путь экспедиции Татаринова. Преодолев километры снежной пустыни, Григорьев находит палатку с телом капитана, его письмами и дневниками – главными доказательствами правоты Григорьева и вины Николая Антоновича. Окрыленный, он едет в Полярный к своему старому приятелю доктору Ивану Ивановичу и, о чудо (!) там его дожидается Катя, больше влюбленные не расстанутся.

Роман “Два капитана”: краткое содержание

4.6 (92.5%) 56 votes

В своей статье "Очерк работы" В.А.Каверин признавался, как много в его писательской манере значат конкретность представления, точность знания и факта, острая предметная память. Пообещав себе однажды "не давать воли воображению", писатель воссоздает художественное пространство своих произведений при помощи знакомых, изученных до мелочей, а главное любимых и близких реалий. Из таких конкретных деталей создается в творчестве Каверина обобщенный образ старого города. И хоть в его романах он называется по-разному - Энск в "Двух капитанах", Лопахин в "Открытой книге", просто "этот город" в повести "Конец хазы" - он всегда узнаваем и в своем историко-географическом обличии, и в том лирическом очертании, которое выдает биографическую связь с ним автора-повествователя.
Рассказывая, как положил он в основу романа "Два капитана" историю молодого человека, услышанную в 1936 г. в санатории под Ленинградом, писатель признался, что перенес детство героя в свой "родной городок, назвал его Энском. Недаром же мои земляки легко разгадывают подлинное название города, в котором родился и вырос Саня Григорьев!" Когда были написаны первые главы, писателю стало ясно, что именно в этом маленьком городке должно произойти что-то необычайное - случай, событие, встреча, "свет арктических звезд, случайно упавший в маленький, заброшенный город".

"Два капитана". Том 1. Часть 1. Глава 14. "Бегство. Я не сплю. Я притворяюсь, что сплю."

Разумеется можно было просто уйти из дому - и поминай как звали! Но Петька решил, что это неинтересно, и выработал довольно сложный план, поразивший меня своей таинственностью.
Во-первых, мы должны были дать друг другу "кровавую клятву дружбы". Вот она:
"Кто изменит этому честному слову - не получит пощады, пока не сосчитает, сколько в море песку, сколько деревьев в лесу, сколько с неба падает дождевых капель. Захочет идти вперед - посылай назад, захочет идти налево - посылай направо. Как я ударяю моей шапкой о землю, так гром поразит того, кто нарушит это честное слово. Бороться и искать, найти и не сдаваться ".
По очереди произнося эту клятву, мы должны были пожать друг другу руки и разом ударить шапками о землю. Это было сделано в Соборном саду накануне отъезда. Я сказал клятву наизусть, Петька прочитал по бумажке. Потом он уколол палец булавкой и расписался на бумажке кровью: "П.С.", то есть Петр Сковородников. Я с трудом нацарапал: "А.Г.", то есть Александр Григорьев.

"Два капитана". Том 1. Часть 3. Глава 5. "Катин отец".

За столом было очень весело, много народу, все смеялись и громко говорили. Но вот отец встал с бокалом вина, и сразу все замолчали. Катька не понимала, что он говорил, но она помнила, что все захлопали и закричали "ура", когда он кончил, а бабушка снова пробормотала: "Господи!" - и вздохнула. Потом все прощались с отцом и еще с какими-то моряками, и он на прощанье высоко подкинул Катьку и поймал своими добрыми, большими руками.
"Ну, Маша", - сказал он маме. И они поцеловались крест-накрест...
Это был прощальный ужин и проводы капитана Татаринова на Энском вокзале. В мае двенадцатого года он приехал в Энск проститься с семьей, а в середине июня вышел на шхуне "Св. Мария" из Петербурга во Владивосток...

"Два капитана". Том 1. Часть 3. Глава 12. "Родной дом"

Как хорошо вернуться в родной город после восьмилетней разлуки! Все знакомо - и не знакомо. Неужели это губернаторский дом? Когда-то он казался мне огромным. Неужели это Застенная? Разве она была такая узенькая и кривая? Неужели это Лопухинский бульвар? Но бульвар утешил меня: за липами вдоль всей главной аллеи тянулись прекрасные новые здания. Черные липы были как будто нарисованы на белом фоне, и черные тени от них косо лежали на белом снегу - это было очень красиво.
Я быстро шел и на каждом шагу то узнавал старое, то поражался переменам. Вот приют, в который тетя Даша собиралась отдать нас с сестрой; он стал зеленого цвета, и на стене появилась большая мраморная доска с золотыми буквами. Я прочел и не поверил глазам. "В этом доме в 1824 году останавливался Александр Сергеевич Пушкин". Черт возьми! В этом доме! То-то задрали бы нос приютские, если бы они это знали.
А вот и "присутственные места", в которые мы с мамой когда-то носили прошение! Они стали теперь совсем "неприсутственными", старинные низкие решетки были сняты с окон, и у ворот висела дощечка: "Дом культуры".
А вот и Крепостной вал...

"Два капитана". Том 1. Часть 3. Глава 14. "Свидание в Соборном саду."Не верь этому человеку".

Накануне мы условились пойти в городской музей. Саня хотела показать нам этот музей, которым в Энске очень гордились. Он помещался в Поганкиных палатах - старинном купеческом здании, о котором Петя Сковородников когда-то рассказывал, что оно набито золотом, а в подвале замурован сам купец Поганкин и кто войдет в подвал, того он задушит. И действительно, дверь в подвал была закрыта, и на ней висел огромный замок, наверно XII века, но зато окна открыты, и через них возчики бросали в подвал дрова.

Статья посвящена анализу журнальной рецепции двух томов романа В. Каверина «Два капитана». Реакция критики на роман была неоднознач — ной. Автор исследует полемику, которая развернулась на страницах совет — ской периодики после появления романа.

Ключевые слова: В. А. Каверин, «Два капитана», журнальная полемика, Сталинская премия.

В истории советской литературы роман В. Каверина

«Два капитана» занимает особое место. Его успех в читательской среде был несомненным. При этом роман, казалось бы, соответст- вовал всем советским идеологическим установкам. Главный герой – Александр Григорьев – сирота, чудом выживший в годы Граждан — ской войны. Он буквально усыновлен и воспитан советской влас — тью. Именно советская власть дала ему все, позволила реализовать детскую мечту. Бывший беспризорник, детдомовец, стал летчиком. Он мечтает найти следы погибшей в начале Первой мировой вой — ны арктической экспедиции, которую возглавлял капитан Иван Та- таринов. Найти, чтобы не только отдать должное памяти ученого, но и решить задачу, почти решенную Татариновым. Задачу поиска новых морских путей. Препятствует Григорьеву брат погибшего – бывший предприниматель Николай Татаринов. Он и погубил ка — питана Татаринова ради прибыльных поставок и любви к его же — не. Затем вполне приспособился к советской власти, прошлое скрыл, даже сделал карьеру педагога. А помогает бывшему пред — принимателю аферист Михаил Ромашов, сверстник Григорьева, влюбленный в дочь погибшего капитана – Екатерину. Замуж она выйдет за Григорьева, не изменяющего ни дружбе, ни принципам.

Дело жизни русского моряка, служившего Отечеству, а не «царско — му режиму», продолжит советский летчик. И добьется победы, не — смотря на интриги врагов.

Все, казалось бы, подобрано безупречно. Но роман критики не только хвалили. Были и разгромные отзывы. В данной статье ис — следуются причины, обусловившие полемику о романе.

1939–1941 гг. Том первый

Изначально жанр новой книги Каверина был определен как по — весть. С августа 1938 г. ее печатал ленинградский детский журнал

«Костер». Завершилась публикация в марте 1940 г.1 С января 1939 г. публикацию каверинской повести начал и ленинградский жур — нал «Литературный современник». Завершилась она тоже в мар — те 1940 г.2

Первые критические отзывы появились еще до того, как повесть была напечатана полностью. Девятого августа 1939 г. «Ленинград — ская правда» опубликовала полугодовой обзор материалов «Лите — ратурного современника». Автор обзора весьма высоко оценил но — вую повесть Каверина3.

Мнение это было оспорено в статье «Поближе к своим читате — лям», опубликованной 11 декабря 1939 г. «Комсомольской прав — дой». Автор статьи, учительница, была недовольна работой детских журналов «Костер» и «Пионер». Ну а в каверинской повести обна — ружила «уродливое, извращенное, неверное изображение школь — ной среды, учеников и педагогов»4.

Такое обвинение – на исходе 1939 г. – было весьма серьезным. Политическим. И виновен был, по мнению автора статьи, не толь — ко Каверин. Редакция тоже: «Воспитательное значение этой отмен — но длинной повести очень сомнительно»5.

Каверинские современники легко угадывали возможные по — следствия. Угадывали, что статья, содержавшая политическое об- винение, должна была бы стать первым этапом «проработочной» кампании. Так обычно и начиналось. Вот – «письмо читателя», а вот – и мнение авторитетного критика и т. п. Однако ничего подоб — ного не произошло.

Двадцать шестого декабря «Литературная газета» напечатала статью К. Симонова «О литературе и правилах нового распоряд — ка». Автор был уже в ту пору достаточно влиятелен, подразумева — лось, что выражает он мнение руководства Союза писателей. Си — монов весьма резко высказался о статье, опубликованной «Комсо — мольской правдой»:

Отзыв Н. Лихачевой о повести Каверина – не только развязный, но и неумный по своей сути. Дело, конечно, не в отрицательной оценке повести, дело в том, что Н. Лихачева в нескольких строч — ках попыталась зачеркнуть большой и упорный труд6.

Рецензент в «Комсомольской правде», как утверждал Симонов, не понимала специфику художественной литературы. Не понима — ла, что «писатели пишут книги, а не правила внутреннего распо — рядка. Литература, безусловно, должна помогать воспитанию де — тей, она должна пробуждать в них высокие помыслы, жажду подви- гов, жажду знаний, – это достаточно большая задача для того, чтобы еще не свалить на плечи литераторов то, что входит в обя — занности педагогов»7.

Следующие рецензии появились в печати уже после того, как журнальная версия «Двух капитанов» была полностью опублико — вана и готовилось к печати отдельное издание.

В июне 1940 г. журнал «Литературный современник» опубли — ковал редакционную статью – «Судьба капитана Григорьева». Ре — дакция признавала, что повесть «не только является, на наш взгляд, лучшим из того, что Каверин написал до сих пор, но и представля — ет собою весьма своеобразное и интересное явление нашей литера — туры последних лет…»8.

Не забыта была и газетная полемика. Редакция с благодарно- стью отметила «верную и остроумную статью К. Симонова»9. По — зиция редакции в данном случае понятна: Симонов защитил не только Каверина, но и сотрудников журнала. Симоновское вли — яние прослеживается и позже. Так, 27 июля в «Известиях» опуб — ликована статья А. Роскина «Два капитана», где симоновский от — зыв хоть и не упомянут, но фрагментами почти цитируется. Си — монов, например, писал, что ныне дети редко обращаются к финалу книги, не дочитав ее, а Каверин, возможно, заставил сво — их читателей пропустить несколько страниц в стремлении поско — рее узнать о судьбе героев. Соответственно, Роскин отметил: «Ве — роятно, многие читатели перескакивали через страницы каверин — ских книг не из-за досадливого стремления поскорее закончить чтение, а из-за искреннего желания поскорее узнать будущее ге- роев»10.

Однако Роскин подчеркивал, что к достижениям писателя сле- дует отнести не только увлекательный сюжет. Бесспорное достиже — ние – главный герой. Каверин, по словам критика, создал героя, ко — торому будут подражать советские читатели11.

Единственный серьезный недостаток книги, полагал Роскин, –

это сюжетно не вполне обоснованный финал: Каверин «заторопил-

ся в конце романа в суете развязывания всевозможных больших и маленьких фабульных узлов»12.

К этой оценке присоединились и другие критики. Речь шла о том, что главы, посвященные детству Григорьева, удались писате — лю лучше прочих13. Наиболее отчетливо сформулировал упреки П. Громов. Он указывал, что действие книги рассмотрено в двух планах. С одной стороны, ведется расследование причин гибели ка — питана Татаринова. А с другой стороны, читатель следит за пери — петиями судьбы Григорьева. Однако истории татариновской экспе — диции уделено слишком много внимания, потому «Саня Григорь — ев не завершен как художественный образ, он расплывается как индивидуальность»14.

Таковы были основные упреки. Не слишком важные – с учетом того, что обвинение политического характера Симоновым было снято. В целом же рецензии, напечатанные после завершения жур — нальной публикации, были положительными. Критики отмечали, что «Два капитана» – серьезное достижение писателя, сумевшего изжить давние «формалистические» заблуждения. В общем поло — жение вновь радикально изменилось.

Однако именно потому особенно интересны причины, в силу которых появился отзыв, практически запрещавший публикацию каверинской повести.

Примечательно, что Каверин, далеко не всегда относившийся серьезно к оценкам своих книг, помнил о статье в «Комсомольской правде». Почти сорок лет спустя он отметил в автобиографической книге «Эпилог», что «даже “Два капитана” были встречены раз — громной статьей – некая учительница с возмущением констатиро — вала, что мой герой Саня Григорьев называет комсомолку ду — рой»15.

Инвективы, конечно, не только к этому сводились. Каверин лишь подчеркнул их вздорность. Но в данном случае интересен оборот «даже “Два капитана”». Автор, похоже, был уверен: здесь точно не будет нареканий. Придраться вроде бы не к чему. И – ошибся. Всю жизнь свою ошибку помнил. О причинах же рассуж — дать не стал.

Причины выявляются при анализе политического контекста.

В 1939 г. началась подготовка к награждению писателей орде — нами. Списки тогда составлялись и руководством Союза писателей, и функционерами Отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б). СП и Агитпроп традиционно соперничали. Агитпроп стремился подчинить руководство СП, но так и не сумел. У руководства СП была возможность непосредственно обратиться к И. Сталину. Он далеко не всегда поддерживал Агитпроп. Вопрос о награждении ор-

денами был очень важным. От его решения зависели и повышение гонораров, и льготы, награжденным предоставлявшиеся. Решалось, кому это положено распределять – Агитпропу или руководству СП. Именно здесь выявлялось, кто более влиятелен. У руководства СП были свои креатуры, у Агитпропа, конечно, свои. Так что списки не совпадали.

Каверин вполне мог рассчитывать на орден. И рассчитывал. На- деялся. Дело было не только в тщеславии, хотя орден – знак офици — ального признания. В ту пору «орденоносцев» было не много. Ста — тус «писателя-орденоносца», соответственно, был высок. А главное, орден хотя бы относительную безопасность обеспечивал. «Писате — лю-орденоносцу» арест без вины и повода грозил тогда в меньшей степени, чем прочим коллегам-литераторам.

Руководство СП всегда благоволило Каверину. В читательской среде он был популярен. И профессионализм его был отмечен еще М. Горьким в начале 20-х годов. При всем том никогда Каверин не претендовал на какие-либо должности, не добивался льгот, не уча — ствовал в писательских интригах. Его кандидатура не должна бы — ла вызвать никаких возражений у агитпроповских функционеров.

Превентивный удар, нанесенный «Комсомольской правдой», обусловливал исключение Каверина из наградных списков. Мож — но допустить, что учительница, пославшая статью в «Комсомоль — скую правду», действовала по собственной инициативе. Однако публикация статьи не была случайностью. Агитпроп вновь показал, что вопрос о награждении решается не только руководством СП.

На политическое обвинение следовало ответить. Лишь после этого можно было бы рассматривать вопрос о награде. Ответил Си — монов. Руководство СП показало, что мнение «Комсомольской правды» не принимает, готово продолжить полемику. Критики под — держали руководство СП. Агитпроп к продолжению был еще не го — тов. Но выиграл Агитпроп. Выиграл, потому что на опровержение статьи в «Комсомольской правде» время требовалось. А пока шло время, наградные списки были составлены и согласованы. Орден тогда Каверин не получил. Наградили других. В большинстве своем не так известных, опубликовавших гораздо меньше.

1945–1948 гг. Том второй

Каверин продолжал работу. Готовил к изданию второй том

«Двух капитанов». Публикацию второго тома в январе 1944 г. начал московский журнал «Октябрь». Завершилась она в дека — бре16.

В предисловии к журнальной публикации сообщалось, что од — на из главных тем романа – преемственная связь русской и совет — ской истории. Это постоянно акцентировалось: «В стремлении Са — ни воскресить и высоко поднять полузабытую личность капитана Татаринова таится преемственность великих традиций русской культуры»17.

Параллельно шла редакционная подготовка романа в издатель — стве «Детская литература». Книга была подписана к печати 14 ап — реля 1945 г. Ситуация, казалось бы, складывалась вполне благопри — ятная. В новом томе Григорьев, воевавший на Крайнем Севере, окончательно решал задачу, поставленную капитаном Татарино — вым, а интриганы были окончательно побеждены и посрамлены. Но изменения начались еще до подписания книги к печати.

Первый том романа, по мнению критика, был каверинской уда — чей. Особенно удался главный герой – летчик Григорьев. Зато вто — рой том не оправдал читательских ожиданий. Автор не справился с задачей. Даже и пренебрег методом социалистического реализма. Если верить Громову, увлекся Каверин авантюрным сюжетом, по — тому исторически точный герой действует в придуманных, истори — чески случайных обстоятельствах19.

Громов соблюдал еще некоторую осторожность в оценках. Это был первый удар. За ним последовал второй, гораздо более силь — ный. В августовском номере московского журнала «Знамя» была опубликована статья В. Смирновой «Два капитана меняют курс», где оценка второго тома была уже однозначной – отрицательной20.

Смирнова была тогда известна не только в качестве критика. Прежде всего – как детская писательница. Характерно, что в мар — те 1941 г. читателям журнала «Пионер» она же и рекомендовала ка — веринскую книгу. Это, по ее словам, был «современный советский роман приключений»21.

Четыре года спустя оценка изменилась. Каверинский роман Смирнова противопоставила романам Л. Толстого, которые, по ее словам, перечитывать можно вновь и вновь, тогда как на каверин — ской книге следовало бы поставить надпись «бойся перечиты — вать!»22.

Конечно, тут следовало хоть как-то объяснить, почему пятью годами ранее книгу положительно оценивали. Прежние оценки ка — веринской книги Смирнова объяснила надеждами критиков на рост мастерства автора и дефицитом именно детской литературы23.

Надежды критиков, по словам Смирновой, оказались напрас — ными. Росло не мастерство, а честолюбие Каверина. Если верить Смирновой, задумал он сделать летчика Григорьева тем самым ге — роем, «в котором как в зеркале читатель давно уже хочет увидеть себя», тем самым типом, «создание которого есть новейшая и важ- нейшая задача советской литературы и самая дорогая мечта каждо — го советского писателя»24.

Вот это, настаивала Смирнова, не удалось Каверину. Не срав- ниться ему с Толстым. И даже главный каверинский герой не оп — равдал надежд. Его мальчишеское самолюбие, как утверждала Смирнова, «не выросло в чувство собственного достоинства, в на — циональную гордость, обязательные для капитана Григорьева, если он претендует быть представителем советской молодежи»25.

Ко всему прочему, Смирнова подчеркивала, что Григорьев, по сути, лишен черт русского национального характера. Зато у него

«много злорадства, не свойственного русскому человеку»26.

Это было уже весьма серьезное обвинение. В контексте «патрио — тических» кампаний военной эпохи – почти что политическое. Ну а вывод формулировался Смирновой без всяких экивоков: «Надеж — ды и желания Каверина не сбылись. “Два капитана” не стали эпо — пеей советской жизни»27.

Отзыв Смирновой был, пожалуй, самым резким. Другие рецен- зенты, отмечая, что каверинский роман не лишен недостатков, оце — нивали его в целом высоко28. Смирнова же отказывала роману в ка — ких бы то ни было достоинствах и выдвигала против автора обви- нения, по сути исключавшие положительные оценки. И это было особенно странно, ведь роман был еще в марте выдвинут руковод — ством СП на Сталинскую премию29.

Не знать о выдвижении романа на Сталинскую премию Смир — нова не могла. Знали об этом чуть ли не все, кто в СП состоял. Но похоже, что именно выдвижение было причиной, обусловившей по — явление разгромной статьи.

Речь шла не только о Сталинской премии. Обсуждалась про — блема создания истинно советского эпоса, сопоставимого с толстов — ской эпопеей «Война и мир». Проблема эта, как известно, обсуж — далась и в 20-е годы. Факт создания истинно советского эпоса дол — жен был подтвердить, что советское государство не препятствует, а способствует возникновению литературы, не уступающей русской классике. Дежурная шутка тех лет – поиски «красного Льва Тол — стого». К 30-м годам проблема утратила прежнюю актуальность, но с окончанием войны ситуация вновь изменилась. Решение этой проблемы контролировал лично Сталин. В связи с этим вновь обо — стрилось давнее соперничество Агитпропа и руководства СП30.

Хронологические рамки каверинского романа – от начала Пер- вой мировой войны и почти до окончания Великой Отечественной войны. И объем достаточно солидный – для 1945 г. Разумеется, Ка- верин не претендовал на статус «красного Льва Толстого», но ру — ководство СП вполне могло отчитаться: работы по созданию истин — но советского эпоса ведутся, есть и успехи. А уж Сталинская пре — мия автору популярнейшей книги была фактически обеспечена.

Маловероятно, чтобы руководство СП каким-либо образом планировало утвердить Каверина в статусе «красного Льва Толсто — го». Но Агитпроп нанес предупреждающий удар. Заодно и показал опять, что вопрос о награждении решается не руководством СП. Отзыв Смирновой, можно сказать, дезавуировал решение, приня — тое руководством СП. Слишком уж серьезны были обвинения. И роман плох сам по себе, и проблему создания эпоса советской эпохи с этим романом соотносить нельзя, да еще и у главного ге — роя характер нерусский.

Без ответа такие обвинения оставить было нельзя. Касались они не только Каверина. Всех издательских организаций, публиковав- ших и собиравшихся публиковать каверинский роман, тоже каса — лись. И руководства СП, конечно. Ответом стала опубликованная в ноябрьско-декабрьском номере журнала «Октябрь» статья Е. Усиевич «Саня Григорьев перед педагогическим судом»31.

Усиевич, большевик с 1915 г., считалась тогда весьма автори — тетным критиком. И техникой закулисных игр не хуже Смирновой владела. Статья Усиевич адресована была не только «массовому читателю». Неявно обращалась она и к Симонову, недавно в ред — коллегию «Знамени» вошедшему. Заглавие статьи Усиевич не мог — ло не напомнить о статье Симонова, защитившего в 1939 г. Каве — рина от нападок «классной дамы».

Симонов, конечно, не имел отношения к смирновской статье. Ра — ботой журнала, фактически игнорируя главного редактора В. Виш — невского, тогда руководил Д. Поликарпов, откровенно лоббировав — ший агитпроповские интересы. Антисемитские суждения Поликар — пова были известны московским журналистам. Похоже, что и высказывания Смирновой об отсутствии черт русского национально — го характера у каверинского героя инспирированы были если не По — ликарповым лично, то с его ведома и одобрения. Литераторам-совре — менникам намек был понятен. Автор романа «Два капитана» – еврей, потому и характер главного героя не мог быть русским. Впрочем, По — ликарпов не только свое мнение выражал. Политика государственно- го антисемитизма становилась все более откровенной32.

О Симонове, конечно, Усиевич не упоминала. Но со Смирно — вой полемизировала в симоновской манере. Подчеркивала, что ре-

цензия Смирновой составлена «из отдельных попреков. Некоторые из них совсем ничем не обоснованы, а вместе взятые, они не име — ют ничего общего друг с другом, кроме общей цели – опорочить ро — ман “Два капитана”»33.

Усиевич опровергала одну за другой все инвективы Смирновой. Правда, вопрос о том, можно ли считать роман советским эпосом, аккуратно обошла. Тут и не было нужды спорить. Отметила Усие — вич и то, что в романе есть недостатки. Но подчеркнула, что ска — занное о недостатках «могло бы служить предметом обсуждения и спора, к которым не имеют никакого отношения грубая брань и ехидные намеки против превосходной книги В. Смирновой»34.

Статья Усиевич, как в свое время статья Симонова, демонстри — ровала готовность руководства СП борьбу продолжать. На этот раз Агитпроп уступил – отчасти. Сталинскую премию Каверин полу — чил. Второй степени, но получил. И роман уже официально был признан советской классикой35.

Материал взят из: Научный журнал Серия «Журналистика. Литературная критика» № 6(68)/11

Его отец Александр Зильбер был капельмейстером Омского пехотного полка. В 1896 году он приехал из Выборга в Псков с женой Анной Зильбер-Дессан и тремя детьми — Мирой, Еленой и Львом. В Пскове в семье Зильберов родились еще Давид, Александр и Вениамин. Семья была большая, сложная, «недружная», как позже отмечал Вениамин, по-своему замечательная и заметная в небольшом провинциальном городе. Александр Зильбер был человеком с незаурядными музыкальными способностями, он проводил много времени в казарме, репетируя армейские марши с солдатскими оркестрантами. По воскресеньям духовой оркестр под его руководством играл для публики в Летнем саду на открытой эстраде. Отец мало вникал в жизнь детей, и материальное положение семьи было нелегким. Большинство забот лежало на плечах матери, которая оказала гораздо большее влияние на судьбы своих талантливых детей. Анна Григорьевна была высокообразованной женщиной, окончила московскую консерваторию по классу рояля и всю свою интеллигентность, энергичность и широту интересов передала детям. Анна Григорьевна давала уроки музыки, организовывала для псковичей концерты, по ее приглашению в Псков приезжали известные музыканты, певцы и драматические артисты, в числе которых Федор Шаляпин и Вера Комиссаржевская.

В семье Зильберов были музыкально одарены все дети. Частый недостаток семейного уюта и согласия компенсировался преданностью любимому делу, трудолюбием, чтением и участием в общественной жизни города. Вечерами после концертов, когда за стол садились 12-15 человек, в семье обсуждали очередное событие в культурной жизни города, часто спорили и долго жили этими впечатлениями. Младший Вениамин прислушивался к спорам старших братьев и их товарищей — будущих ученых Августа Летавета, Юрия Тынянова, Мирона Гаркави, в значительной мере ощущал их влияние и обаяние увлеченных и творческих личностей. «Торчали на Великой, забегая домой только чтобы поесть. Это была прекрасная, ленивая жизнь, больше в воде, чем на суше…» — писал позже Вениамин. Летом Зильберы иногда снимали дачу в Черняковицах — большой, старый, разваливающийся дом, который прозвали «Ноев ковчег». Вспоминая себя в раннем детстве, Вениамин писал: «Меня поражало все — и смена дня и ночи, и хождение на ногах, в то время как гораздо удобнее было ползать на четвереньках, и закрывание глаз, волшебно отрезавшее от меня видимый мир. Повторяемость еды поразила меня — три или даже четыре раза в день? И так всю жизнь? С чувством глубокого удивления привыкал я к своему существованию — недаром же на детских фотографиях у меня всегда широко открыты глаза и подняты брови».

Автобиографическая трилогия «Освещенные окна» дает представление о том, какими разными каждодневными событиями была полна жизнь маленького псковича, как он самоутверждался в семье и жадно впитывал впечатления от окружавшего его мира, в котором назревала революция, враждовали демократы и монархисты, за подпольщиками охотились филеры, но «каждое утро открывались магазины, чиновники шли в свои «присутственные места», мать — в «Специальный музыкальный магазин» на Плоской, нянька — на базар, отец — в музыкальную команду».

В 1912 году Каверин поступил в Псковскую гимназию, где проучился 6 лет. Позже он вспоминал: «Мне не давалась арифметика. В первый класс я поступал дважды: провалился из-за арифметики. На третий раз хорошо сдал экзамены в приготовительный класс. Был рад. Мы жили тогда на Сергиевской улице. Вышел в форме на балкон: показать городу, что я гимназист». Годы учебы в гимназии оставили яркий след в жизни Вениамина, во всех событиях ученической жизни он был активным и непосредственным участником, стал в 1917 году членом демократического общества (сокращенно ДОУ).

Он писал позже, что «дом, гимназию, город в разные времена года, сады — Ботанический и Соборный, прогулки к немецкому кладбищу, каток, самого себя между четырьмя и пятнадцатью годами» он помнил «фотографически точно», а вот семнадцатый год «тонет в лавине нахлынувших событий». И не только политических — «Впервые в жизни я выступал на собраниях, защищал гражданские права пятого класса, писал стихи, без конца бродил по городу и окрестным деревням, катался на лодках по Великой, влюбился искренне и надолго».

Границей, разделяющей детство и юность, писатель считал зиму 1918 года, когда немецкие войска заняли Псков: «Немцы как бы захлопнули дверь за моим детством».

Важнейшее место в жизни Вениамина, с того момента, как научился он читать, занимали книги. Чтение поражало мальчика возможностью уходить в другой мир и в другую жизнь. О том, какую роль играло чтение в жизни псковской молодежи начала 20 века, Вениамин Александрович вспоминал в очерке «Собеседник. Заметки о чтении»: «В провинциальном городе, битком набитым реалистами, семинаристами, студентами Учительского института, постоянно спорили о Горьком, Леониде Андрееве, Куприне. Спорили и мы — по-детски, но с чувством значительности, поднимавшим нас в собственных глазах». Учителем, страшим товарищем, другом для молодого Каверина на всю жизнь стал близкий друг брата Льва, а затем муж сестры Елены — Юрий Тынянов, в будущем замечательный литературовед и писатель. В Пскове осенью 1918 года Вениамин читал ему свои стихи, с подражанием Блоку и первую трагедию в стихах. Тынянов, раскритиковав прочитанное, все же заметил, что в этом подростке «что-то есть», «хотя в тринадцать лет все пишут такие стихи». Тынянов отметил хороший слог, «крепкий» диалог, стремление к сюжетному построению, и позже по его совету молодой писатель обратился к прозе.

В 1919 году Вениамин Зильбер уехал с братом Львом из Пскова учиться в Москву. Он увез с собой небогатый гардероб, тетрадь со стихами, две трагедии и рукопись первого рассказа. В Москве Вениамин окончил среднюю школу и поступил в московский университет, но по совету Тынянова в 1920 году перевелся в Петроградский университет, одновременно поступив в институт восточных языков на факультет арабистики. Во время учебы он увлекся немецкими романтиками, ходил на лекции и семинары в огромном старом плаще, пробовал писать стихи, заводил знакомства с молодыми поэтами. В 1920 году Вениамин Зильбер представил на объявленный Домом литераторов конкурс свой первый рассказ «Одиннадцатая аксиома» и вскоре удостоился за него одной из шести премий. Этот рассказ не был опубликован, но произвел впечатление на Горького, который похвалил начинающего автора, и начал следить за его творчеством. Примерно в то же время Виктор Шкловский привел Вениамина в содружество молодых литераторов «Серапионовы братья», представив его не по имени, а названием того самого рассказа — «Одиннадцатая аксиома», о котором «Серапионы» были наслышаны. «Под именем «Серапионовых братьев», — писал Евгений Шварц, часто бывавший на их заседаниях, хотя и не входивший в «братство», — объединились писатели и люди мало друг на друга похожие. Но общее ощущение талантливости и новизны объясняло их, оправдывало их объединение». В число «Серапионов» входили такие известные писатели, как Всеволод Иванов, Михаил Зощенко, Константин Федин и поэт Николай Тихонов. Но Каверину ближе всех по духу был умерший в возрасте двадцати трех лет Лев Лунц. Вместе они представляли так называемое западное направление и призывали русских писателей учиться у зарубежной литературы.

Учиться — «это не значит повторять ее. Это значит вдохнуть в нашу литературу энергию действия, открыв в ней новые чудеса и секреты» — писал Лунц. Динамичный сюжет, занимательность в сочетании с мастерством формы и отточенностью стиля они ставили во главу угла. «Я всегда был и остался писателем сюжетным», — признавался позже Вениамин Александрович. За пристрастие к сюжету и занимательности критики его постоянно ругали, а в бурные 1920-е годы сам Вениамин с юношеским пылом критиковал признанные авторитеты: «Тургенева я считал своим главным литературным врагом» и не без сарказма заявлял: «Из русских писателей больше всего люблю Гофмана и Стивенсона». У всех «Серапионов» были характерные прозвища, у Вениамина таким прозвищем было «брат Алхимик». «Искусство должно строиться на формулах точных наук», — было написано на конверте, в котором Вениамин послал на конкурс свой первый рассказ.

Псевдоним «Каверин» взят был писателем в честь гусара, приятеля молодого Пушкина (выведенного им под собственной фамилией в «Евгении Онегине»).

Уж тёмно: в санки он садится.
«Пади, пади!» — раздался крик;
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник.
К Talon помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин .
Вошел: и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток,
Пред ним roast-beef окровавленный,
И трюфли, роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет,
И Стразбурга пирог нетленный
Меж сыром Лимбургским живым
И ананасом золотым.

В 1922 году Вениамин Каверин женился на сестре своего друга Юрия Тынянова - Лидии, позже ставшей известной детской писательницей. В этом счастливом и продолжительном браке у Вениамина и Лидии родилось двое детей - Николай, ставший доктором медицинских наук, профессором и академиком РАМН, и дочь Наталья, также ставшая профессором и доктором медицинских наук.

В 1923 году Каверин выпустил свою первую книгу «Мастера и подмастерья». Авантюристы и сумасшедшие, тайные агенты и карточные шулеры, средневековые монахи и алхимики, магистры и бургомистры — причудливый фантастический мир ранних «отчаянно оригинальных» рассказов Каверина населяли очень яркие личности. «Люди играют в карты, а карты играют людьми. Кто разберется в этом?» Горький называл Каверина «оригинальнейшим писателем» и советовал беречь свой талант: «Это цветок оригинальной красоты, формы, я склонен думать, что впервые на почве литературы русской распускается столь странное и затейливое растение». Нельзя не отметить и явные научные успехи начинающего автора. После окончания университета Каверин был оставлен в аспирантуре. Как филолога его привлекали малоизученные страницы русской литературы начала XIX-го века: сочинения В.Ф.Одоевского, А.Ф.Вельтмана, О.И.Сенковского — последнему он посвятил серьезный научный труд, выпущенный в 1929 году отдельной книгой «Барон Брамбеус. История Осипа Сенковского, журналиста, редактора «Библиотеки для чтения». Эта книга одновременно была представлена как диссертация, которую Каверин с блеском защитил, несмотря на ее явную беллетристичность, в Институте истории искусств. Каверин верил в свой писательский талант и в то, что судьба вручила ему «билет дальнего следования», как пророчески сказал о нем Евгений Замятин, и потому решил для себя только одно: писать и писать — ежедневно. «Каждое утро, — рассказывал Евгений Шварц, — на даче ли, в городе ли, садился Каверин за стол и работал положенное время. И так всю жизнь. И вот постепенно, постепенно «литература» стала подчиняться ему, стала пластичной. Прошло несколько лет, и мы увидели ясно, что лучшее в каверинском существе: добродушие, уважение к человеческой работе, наивность мальчишеская с мальчишеской любовью к приключениям и подвигам — начинает проникать на страницы его книг».

В начале 1930-х годов Каверин увлекся написанием пьес, которые были поставлены известными режиссерами и имели успех. Всеволод Мейерхольд неоднократно предлагал ему сотрудничество, но сам Каверин считал, что с ремеслом драматурга не в ладах и целиком сосредоточился на прозаических произведениях. Он издавал свои новые произведения одно за другим - так были изданы романы и повести «Конец хазы», «Девять десятых судьбы», «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове», «Черновик человека», «Художник неизвестен» и сборники рассказов. В 1930 году у 28-летнего автора вышло трехтомное собрание сочинений. Чиновники от литературы объявили Каверина писателем-«попутчиком» и злобно громили его книги, обвиняя автора в формализме и жажде буржуазной реставрации. Между тем надвигались времена, когда на подобную «критику» становилось опасно не обращать внимания, и Каверин написал «традиционное» «Исполнение желаний». Этот роман пользовался большой популярностью, но автор был недоволен своим детищем, называл его «инвентарем назидательности», периодически его перерабатывал и, в конце концов, сократил чуть не на две трети: «Мой успех был наградой за отказ от своеобразия, которым я так дорожил, тогда, в двадцатых годах». Роман «Исполнение желаний» вышел в 1936 году, но действительно спас Каверина роман «Два капитана», в противном случае писатель мог разделить участь своего старшего брата, академика Льва Зильбера, которого трижды арестовывали и отправляли в лагеря.

Роман «Два капитана» по слухам понравился самому Сталину — и после войны писатель был удостоен Сталинской премии. Роман «Два капитана» стал самым известным произведением Каверина. После публикации он был так популярен, что многие школьники на уроках географии всерьез доказывали, будто Северную землю открыл не лейтенант Вилькицкий, а капитан Татаринов — настолько верили они в героев романа, воспринимали их как реально существующих людей и писали Вениамину Александровичу трогательные письма, в которых расспрашивали о дальнейшей судьбе Кати Татариновой и Сани Григорьева. На родине Каверина в городе Пскове неподалеку от Областной детской библиотеки, носящей ныне имя автора «Двух капитанов», был даже установлен памятник капитану Татаринову и Сане Григорьеву, чьей мальчишеской клятвой было: «Бороться и искать, найти и не сдаваться».

В годы Великой Отечественной войны Вениамин Каверин был специальным фронтовым корреспондентом «Известий», в 1941 году на ленинградском фронте, в 1942-1943 годах — на Северном флоте. Его впечатления о войне были отражены в рассказах военного времени, и в послевоенных произведениях — «Семь пар нечистых» и «Наука расставания», а также во втором томе «Двух капитанов». Сын писателя Николай Каверин рассказывал о военных годах отца: «Помню его рассказ о том, как летом 1941 года на Карельском перешейке его направили в полк, успешно отразивший наступление финнов. На дороге их машина встретила разрозненные группы бойцов, потом дорога стала совсем пустой, а потом их обстреляли, и шофер едва успел развернуть машину. Оказалось, что встреченные ими отступавшие бойцы — это и был этот самый полк, успех которого надо было описать. Раньше, чем спецкор «Известий» успел до него добраться, финны его разгромили. Помню рассказ о поведении моряков разных стран под бомбежкой в Архангельске. Британцы держались очень хорошо, а из американцев особенно спокойно — даже равнодушно — встречали опасность американские китайцы. Из рассказов о жизни в Мурманске мне запомнился эпизод в клубе моряков, когда кого-то из морских летчиков вызвали, он доиграл партию в шахматы и ушел, сказав, что его вызывают, чтобы лететь в «Буль-буль». Когда он ушел, Каверин спросил, что это значит, и ему объяснили, что «Буль-буль» — так летчики называют какое-то место на побережье, где у немцев очень сильная противовоздушная оборона, и наши самолеты там постоянно сбивают. И они «буль-буль». В поведении летчика, который доиграл партию и ушел, не было заметно никакого волнения или беспокойства».

В 1944 году был опубликован второй том романа «Два капитана», а в 1946 году вышло постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград». Михаил Зощенко и Анна Ахматова, которых член Политбюро Жданов в своем докладе назвал «подонком» и «блудницей», сразу оказались в изоляции. Многие «друзья», встретив Зощенко на улице, переходили на другую сторону, но Зощенко с Кавериным связывала старая дружба и их отношения после постановления ЦК не изменились. Каверин, живший тогда в Ленинграде, как мог, поддерживал попавшего в беду друга, которого считал одним из лучших современных писателей. Они бывали друг у друга в гостях, прогуливались вместе по ленинградским улицам. Каверин помогал Зощенко материально.

В 1947 году Вениамин Каверин покинул Ленинград, переехал в Москву и жил в поселке писателей Переделкино. С 1948-го по 1956-й годы писатель работал над трилогией «Открытая книга», в которой рассказывалось о становлении и развитии микробиологии в стране и целях науки. Книга завоевала популярность у читателей, но коллеги по «цеху» и критики приняли роман в штыки. Вот что об этом рассказывал сын писателя: «Не знаю, сыграло ли роль независимое поведение Каверина в его литературной судьбе. Во всяком случае, когда в 1948 году вышла в журнальном варианте первая часть романа «Открытая книга», последовал необычно мощный, даже по тем временам критический разгром. В четырнадцати статьях и рецензиях в разных, не только литературных газетах и журналах роман обличали как произведение глубоко чуждое социалистическому реализму. Тон статей варьировал от яростно-обличительного до пренебрежительного, причем ругали не только автора, но и героев романа. Помню, что в одной из рецензий Андрей Львов был назван «придурковатым» (видимо, за слишком глубокомысленные рассуждения). Каверин держался стойко, разгромные статьи после первых трех-четырех читать перестал. Но все-таки разгром не прошел бесследно. Вторая часть романа бледнее первой. При издании романа первую сцену — вызывавшую особую ярость критиков гимназическую дуэль — пришлось убрать, теперь Таню Власенкову не поражала случайная дуэльная пуля, а просто сбивали мчащиеся сани. Впоследствии Каверин все восстановил».

На 2-м съезде писателей в 1954 году Каверин выступил со смелой речью, призывая к свободе творчества, к справедливой оценке наследия Юрия Тынянова и Михаила Булгакова. В 1956 году Каверин стал одним из организаторов альманаха «Литературная Москва». Его сын рассказывал: «Каверин был членом редколлегии и занимался делами альманаха очень активно. Первый том альманаха вышел в январе 1956 года, накануне ХХ съезда партии. Он не только имел успех у читателей, но был благосклонно принят критикой и «начальством». Второй том вышел в конце 1956 года. В нем была напечатана вторая часть романа «Открытая книга». Обстановка к тому времени сильно изменилась. В венгерском демократическом движении, которое было подавлено советскими танками в ноябре 1956 года, важную роль играли писатели - «Клуб Петефи». Поэтому теперь либерально настроенная литературная общественность была под подозрением. Да и вообще атмосфера в литературе и общественной жизни стала после «венгерских событий» более суровой. Второй альманах «Литературная Москва» был встречен в штыки. Особенно большую ярость вызвал рассказ Яшина «Рычаги». Яшин, который вряд ли в то время мог прочесть Оруэлла, описал, тем не менее, то явление, которое Оруэлл назвал «двоемыслием». Это не могло пройти незамеченным, так что альманах, скорее всего, громили бы и без «венгерских событий». Дело не ограничилось критическими нападками в печати. Заседали партийные бюро и комитеты, писателей-членов партии обязали «признать ошибки» на обсуждении альманаха в Союзе Писателей. Каверин не был членом партии, и ошибки признавать не желал. На обсуждении он решительно защищал альманах. Он волновался, у него срывался голос. Заключавший обсуждение Сурков, бывший тогда видным литературно-партийным чиновником, сказал (как всегда с оканием): «Видно, не шуточные вопросы мы здесь обсуждаем, если один из основоположников советской литературы так волновался, что даже пустил петуха». Эммануил Казакевич, главный редактор альманаха, очень выразительно воспроизводил эту речь Суркова. Мы с сестрой потом долго называли отца не иначе как «основоположник».

В 1960-е годы Каверин поместил в возглавляемом Александром Твардовским «Новом мире» повести «Семь пар нечистых» и «Косой дождь», написанные в 1962 году, а также статьи, в которых стремился воскресить память о «Серапионовых братьях» и реабилитировать Михаила Зощенко. В 1970-е годы Каверин выступал в защиту Александра Солженицына и других опальных литераторов. Не сдавался и сам Каверин, творя свою правдивую прозу - в 1965 году им была написана книга статей и мемуаров «Здравствуй, брат. Писать очень трудно…», в 1967 году — роман «Двойной портрет», в 1972 году - роман «Перед зеркалом», в 1976 году — автобиографическое повествование «Освещенные окна», в 1978 году — сборник статей и воспоминаний «Вечерний день», в 1981 году — сказочную повесть «Верлиока», в 1982 году - роман «Наука расставания», в 1985 году — книгу воспоминаний «Письменный стол» и еще многие другие произведения.

Впервые произведения Каверина начали экранизировать в 1926 году. На киностудии «Ленфильм» были сняты кинофильм «Чужой пиджак», кинофильм в двух сериях «Два капитана» и телефильм в девяти сериях «Открытая книга». Наиболее удачной сам Каверин считал телевизионную версию повести «Школьный спектакль». Всего по роману «Два капитана» было снято три фильма. А 19 октября 2001 года в Москве состоялась премьера мюзикла «Норд-Ост», созданного по мотивам этого романа. 11 апреля 2002 года на Северном Полюсе авторами мюзикла Георгием Васильевым и Алексеем Иващенко был водружен флаг «Норд-Оста» с бессмертным девизом полярников «Бороться и искать, найти и не сдаваться».

Каверин не был ни диссидентом, ни борцом, и, тем не менее, имел мужество не раз осуждать произвол власти и цинизм господствующей идеологии. Каверин написал открытое письмо, в котором объявил о разрыве отношений со своим старым товарищем Константином Фединым, когда тот не допустил до русского читателя роман «Раковый корпус» Солженицына. Каверин свел счеты с недругами в книге мемуаров «Эпилог», которую он писал в стол в 1970-е годы.

«Эпилог» описывал историю советской литературы и биографии ее творцов без всяких румян и прикрас, представляя суровый и мужественный взгляд Каверина на то, кто есть кто. В нем велся рассказ о деградации Тихонова, предательстве Федина, сопротивлении Шварца, мученичестве Зощенко, мужестве Пастернака, выносился суровой приговор Алексею Толстому и Валентину Катаеву, была боль за Леонида Добычина, нежность к Мандельштаму и брезгливость к Константину Симонову. О Симонове Каверин писал: «Он изложил мне гениальную теорию поочередного взятия пяти Сталинский премий. И взял шесть…». «Эпилог» получился обжигающим и горьким. «История этой книги сама по себе не лишена интереса. - вспоминал Николай Каверин. — В 1975 году Каверин ее закончил, но через три года вновь к ней вернулся, окончательно работа была завершена в 1979 году. Предыдущая часть мемуаров, «Освещенные окна», где речь шла о дореволюционном времени, была издана за несколько лет до этого, но о публикации «Эпилога», в котором рассказывается о советском периоде, нечего было и думать. В книге, в частности, идет речь о попытке НКВД завербовать Каверина в качестве литературного стукача осенью 1941 года (больше им делать было нечего в момент, когда замкнулась блокада Ленинграда, а Гудериан наступал на Москву). Идет речь о подготовке депортации евреев в период «дела врачей» и связанной с этим попытке состряпать письмо «видных евреев» с просьбой расстрелять «врачей-убийц», о травле Солженицына, о разгроме «Нового Мира» Твардовского. И все это описано участником событий, да еще каверинским пером! «Эпилог» и сейчас — острое и интересное чтение, а тогда книга воспринималась как явное покушение не Советскую власть. Публиковать книгу за рубежом Каверин не хотел. Он собирался и дальше писать и печататься, и совершенно не стремился в тюрьму или эмиграцию. Было решено рукопись отложить до лучших времен, а для безопасности — переправить за границу, пусть там лежит и дожидается своего часа. В это время власти как раз собирались изгнать за границу Владимира Войновича, и Каверин с ним договорился, что если Войнович действительно уедет, то рукопись будет к нему переправлена. Просто отдать ее Войновичу, чтобы он взял рукопись с собой, представлялось слишком рискованным, и, кроме того, работа над мемуарами была еще не совсем закончена. Потом, когда Войнович уже уехал, а книга была завершена, я попросил Люшу (Елену Цезаревну Чуковскую) помочь с пересылкой рукописи. Я знал, что у нее есть немалый опыт в делах такого рода. Но, видимо, как раз в это время она не могла сама этим заниматься, так как «всевидящее око» внимательно за ней присматривало в связи с ее участием в делах Солженицына. Поэтому она попросила Бориса Биргера, известного во всем мире, но не признанного Советской властью художника, помочь переслать рукопись. Самого Каверина во все эти детали я не посвящал, он только знал, что я намерен обеспечить пересылку рукописи Войновичу. Именно из-за этого был момент, когда дело приняло неожиданный оборот и едва не сорвалось. Биргер обратился с просьбой отвезти рукопись к своему знакомому, австрийскому дипломату, а тот усомнился, действительно ли автор желает, чтобы его мемуары были переправлены на свободный Запад. И они оба, Биргер и дипломат, приехали на дачу к Каверину в Переделкино, чтобы получить личное одобрение автора. Меня в этот момент на даче не было, и никто не мог объяснить Каверину, какое отношение имеет Биргер, а тем более неизвестный австриец, к «Эпилогу». Тем не менее, все обошлось благополучно. Каверин все понял, подтвердил свое одобрение задуманной пересылки, и «Эпилог» уехал к Войновичу, где и пролежал до «лучших времен». «Лучшие времена», в конце концов, наступили, книгу не пришлось публиковать за рубежом. «Эпилог» вышел в 1989 году в издательстве «Московский Рабочий». Каверин успел увидеть сигнальный экземпляр…».

Кто-то очень верно подметил: «Каверин — из тех людей, кого литература сделала счастливым: он всегда увлеченно писал, всегда с удовольствием читал других». Может быть, именно эта сосредоточенная погруженность в книги, архивы, рукописи позволила ему в самые жестокие годы «оградить свое сердце от зла» и остаться верным друзьям и себе самому. И потому в собственных его сочинениях, в которых добро всегда — четко и ясно — отделено от зла, мы обнаруживаем «мир несколько книжный, но чистый и благородный» (Е.Л.Шварц).

Размышляя о своих удачах и промахах, Вениамин Александрович писал: «Мое единственное утешение, что у меня все-таки оказался свой путь…» О том же говорил Павел Антокольский: «Каждый художник тем и силен, что не похож на других. У Каверина есть гордость «лица необщим выражением».

Он не прекращал писать до последних дней, даже когда уже не было полной уверенности в том, что все замыслы удастся осуществить. Одной из последних работ Каверина стала книга о его лучшем друге Ю.Тынянове «Новое зрение», написанная в соавторстве с критиком и литературоведом Вл.Новиковым.

Текст подготовила Татьяна Халина

Использованные материалы:

В. Каверин «Эпилог»
В. Каверин «Освещенные окна»
Материалы сайта www.hrono.ru
Материалы сайта www.belopolye.narod.ru

Романы и повести:

«Мастера и подмастерья», сборник (1923)
«Конец Хазы», роман (1926)
«Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» роман (1928).
«Художник неизвестен», роман (1931) — один из последних формальных экспериментов в ранней советской литературе
«Исполнение желаний» роман (книги 1—2, 1934—1936; новая редакция 1973).
«Два капитана» роман (книги 1—2, 1938—1944)
«Открытая книга» роман (1949—1956).
«Семь пар нечистых» повесть (1962)
«Косой дождь» повесть (1962)
«Двойной портрет», роман (1967) — рассказывает об уволенном с работы учёном, который по доносу попадает в лагерь
«Перед зеркалом», роман (1972) — раскрывает судьбу одной русской художницы, особенно останавливаясь на периоде эмиграции, бережно включая в художественное повествование подлинные документы
«Наука расставания», роман (1983)
«Девять десятых судьбы»

Сказки:

«Верлиока» (1982)
«Городок Немухин»
«Сын стекольщика»
«Снегурочка»
«Немухинские музыканты»
«Лёгкие шаги»
«Сильвант»
«Много хороших людей и один завистник»
«Песочные часы»
«Летающий мальчик»
«О Мите и Маше, о Веселом трубочисте и Мастере золотые руки»

Воспоминания, эссеистика:

«Здравствуй, брат. Писать очень трудно…». Портреты, письма о лит-ре, воспоминания (1965)
«Собеседник». Статьи (1973)
«Освещенные окна» (1976)
«Вечерний день». Письма, воспоминания, портреты (1980)
«Письменный стол». Воспоминания, письма, эссе (1984)
«Счастье таланта» (1989)

Кавалер ордена Ленина (1962)
Кавалер двух орденов Трудового Красного Знамени
Кавалер ордена Красной Звезды



Транспорт